Заговор на отворот мужа от соперницы

Как мать быстра река Волга течет, как пески со песками споласкиваются, как кусты со кустами свиваются - так бы раб Божий (имя мужа) не водился с рабой Божьей (имя соперницы) ни в плоть, ни в любовь, ни в юность, ни в ярость. Как в темной темнице и в клевнице есть нежить простоволоса, и долговолоса, и глаза выпучивши - так бы раба Божья (имя соперницы) казалась рабу Божьему (имя мужа) простоволосой, и долговолосой, и глаза выпучивши. Как у кошки с собакой, у собаки с росомахой - так бы у раба Божьего (имя мужа) с рабой Божьей (имя соперницы) не было согласья ни днем, ни ночью, ни утром, ни в полдень, ни в пабедок. Слово мое крепко!

Заговор на укрощение гнева родимой матушки

На Велик-день я родился, тыном железным огородился и пошел я к своей родимой матушке. Загневилась моя родимая родушка, ломала мои кости, щипала мое тело, топтала меня в ногах, пила мою кровь. Солнце ясное, звезды светлые, небо чистое, море тихое, поля желтые - все вы стоите тихо и смирно; так была бы тиха и смирна моя родная матушка по вся дни, по вся часы, в нощи и полунощи. Как пчела мед носит, так бы родимая матушка плодила добрые словеса за меня, своего родного сына. Как воск тает и горит от лица огня, так бы горело и таяло сердце моей родимой матушки. Как лебедь по лебедке тоскует, так бы моя родимая матушка тосковала по мне, своем родном сыне. Как студенец льет по вся дни воду, так бы текло сердце родимой матушки ко мне, своему родному сыну. Как дверь к косяку притворяется, так бы мои словеса к родимой матушке притворялись.

По вся дни, по вся часы, во дни и нощи, в полдень и полночь.

Заговор родимой матушки в разлуке с милым дитяткой

Разрыдалась я, родная, раба Божья (имя), в высоком тереме родительском, с красной утренней зари на закат, во чисто поле глядючи, выглядаючи ненаглядного дитятки своего, ясного солнышка (его имя). Досидела я до поздней вечерней зари, до сырой росы, в тоске, в беде. Не взмилилось мне крушить себя, а придумалось заговорить тоску лютую, гробовую. Пошла я во чисто поле, взяла чашу брачную, вынула свечу обручальную, достала плат венчальный, почерпнула воды из загорного студенца. Стала я среди леса дремучего, очертилась чертою призорочною и возговорила зычным голосом:

«Заговариваю я своего ненаглядного дитятку (его имя) над чашей брачною, над свежею водою, над платом венчальным, над свечой обручальной. Умываю я своего дитятку во чистое личико, утираю платом венчальным его уста сахарные, очи ясные, чело думное, ланиты красные, освещаю свечою обручальною его становый кафтан, его шапку соболиную, его подпоясь узорчатую, его боты шитые, его кудри русые, его лицо молодецкое, его поступь борзую. Будь ты, мое дитятко ненаглядное, светлее солнышка ясного, милее вешнего дня, светлее ключевой воды, белее ярого воска, крепче камня горючего Алатыря.

Отвожу я от тебя черта страшного, отгоняю вихоря буйного, отдаляю от лешего одноглазого, от чужого домового, от злого водяного, от ведьмы киевской, от злой сестры ее муромской, от моргуньи-русалки, от треклятыя бабы-яги, от летучего змея огненного, отмахиваю от ворона вещего, от вороны - каркуньи, заслоняю от Кащея-Ядуна, от хитрого чернокнижника, от заговорного кудесника, от ярого волхва, от слепого знахаря, от старухи-ведуньи.

А будь ты, мое дитятко, моим словом крепким - в нощи и в полунощи, в часу и в получасьи, в пути и дороженьке, во сне и наяву - укрыт от силы вражия, от нечистых духов, сбережен от смерти напрасныя, от горя, от беды, сохранен на воде от потопления, укрыт в огне от сгорения. А придет час твой смертный, и ты вспомяни, мое дитятко, про нашу любовь ласковую, про наш хлеб-соль роскошный, обернись на родину славную, ударь ей челом седьмерижды семь, распростись с родными и кровными, припади к сырой земле и засни сном сладким, непробудным».

А будь мое слово сильнее воды, выше горы, тяжелее золота, крепче горючего камня Алатыря, могучее богатыря. А кто вздумает моего дитятку обморочить и узорочить, и тому скрыться за горы Араратские, в бездны преисподние, в смолу кипучую, в жар палючий. И будут его чары - ему не в чары, морочанье его - не в морочанье, узорчанье его - не в узорчанье.

Заговор материнский, оберегающий дитятку от наносной тоски

На море на окияне, на острове на Буяне, на полой поляне, поддубом мокрецким сидит девица красная, а сама-то тоскуется, а сама-то кручинится во тоске неведомой, во грусти недознаемой, во кручине недосказанной.

Идут семь старцев со старцем, незваных, непрошеных: «Гой еси ты, девица красная, с утра до вечера кручинная! Ты что-почто сидишь на полой поляне, на острове на Буяне, на море на окияне?»

И рече девица семи старцам со старцем: «Нашла беда среди околицы, залегла во ретиво сердце, щемит, болит головушка, не мил и свет ясный, постыла вся родинушка».

Возопиша семь старцев со старцем грозным-грозно, учали ломать тоску, бросать тоску за околицу. Кидмя кидалась тоска от востока до запада, от реки до моря, от дороги до перепутья, от села до погоста, и нигде тоску не укрыли; кинулась тоска на остров на Буян, на море на окиян, поддуб мокрецкой.

Заговариваю я, родная матушка (имя), свою ненаглядную дитятку (его имя) от наносной тоски, по сей день, по сей час, по сию минуту. Слово мое никто не превозможет ни аером, ни духом.

Далее...

Обновлено (17.01.2013 11:46)